Page 45 - Дьоьун кылаатын киллэрбитэ, Ф.П.Пестряков

не сказать ничего. После ночи полной бессонницы, я решилась пере­
ступить порог его кабинета, куда все семь лет заходила с радостью. Он
был в хорошем настроении и, почувствовав мое непонятное замеша­
тельство, решил разрядить ситуацию шутливым разговором:
- Представляете, вчера встречаю Филиппа Петровича Пестрякова,
и он мне сообщает, что хочет сделать Вам предложение о переходе на
работу в Департамент. Я только посмеялся в ответ. Делайте, говорю, но
Татьяна Григорьевна никогда не согласится. Зачем ей это? У нее пре­
красное место в газете, журналистское имя в республике...
- Уже согласилась! - собрав последние силы, выпалила я.
Не хочу даже описывать выражение лица Эдуарда Михайловича.
Как и свое состояние...
Через несколько минут секретарь вновь пригласила меня в кабинет
главного. Там уже к тому времени собралась вся редколлегия.
- Поскольку Вы член редколлегии, - произнес Эдуард Михайлович,
глядя мне в глаза, - то я счел необходимым поставить всех в извест­
ность о Вашем решении. - Татьяна Григорьевна уходит от нас в Депар­
тамент печати, - перевел он взгляд на остальных.
Повисла гнетущая тишина. Никто не сказал ни слова.
- Все свободны! - отчеканил Рыбаковский ледяным голосом.
Я сидела в каком-то бесчувственном оцепенении в своем кабине­
те. Никто ко мне не входил. И только заместитель ответсекретаря Вла­
дислав Николаевич Морин, приоткрыв дверь и не переступая порога,
коротко бросил: «Дура!».
...Через две недели я вышла на работу в Департамент по делам пе­
чати и телерадиовещания PC (Я) в качестве заместителя руководителя.
Пожалела ли я об этом шаге после скоропалительного решения?
Нет. Он был предопределен сложившимися обстоятельствами. Совер­
шенно очевидно, что никакая «охота к перемене мест» не могла стать
причиной моего ухода в другое СМИ. Вот это, на мой взгляд, было бы
предательством. Да и никакую другую газету в то время я даже рядом
не ставила с «Якутией». Не говоря уже о главном редакторе. Так что Де­
партамент был лучшим вариантом. Служба в нем сохраняла привыч­
ный и дорогой для меня круг общения. Да и писать не возбранялось,
если возникала потребность. Омрачило уход лишь тяжелое прощание,
хотя уходила я всего лишь с третьего этажа Дома печати на второй.
Пару месяцев Эдуард Михайлович, сталкиваясь со мной на лестнице
или в коридоре, проходил как мимо пустого места, едва здороваясь.
Потом привычка и взаимная потребность в общении взяли свое, и я

41