Page 332 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар
P. 332
Заведующий заготовительным пунктом, молодой парень Миша Сычев, набросил
ся на Тахуна: «Дезертир! Испугался тайги! А план? Вдвоем не возьмут плана!».
Односельчане осуждающе смотрели на охотника: бросил в тайге товарищей... Та
кого еще не было на побережье. А может быть, не договаривает что-то?..
В конце зимы старик Лучка и Нехан вернулись из тайги. Они подтвердили, что
Тахун после месяца охоты начал жаловаться на больные ноги. Да и дров не успел
завезти домой, семья осталась без огня. И они отпустили его. Но это не помешало им
перевыполнить план еще на пятьсот рублей! И Миша Сычев ликовал.
На страницах районной газеты появился улыбающийся Нехан, руководитель охот
ничьего звена.
А Нехан из вырученных больших денег подарил Тахуну добротную двустволку. На
этот факт люди особого внимания не обратили: у нивхов в обычае делать подарки.
Нынешнее лето было опять безрыбное. И Нехан устроился буровым рабочим в
нефтеразведку где-то на севере побережья.
В конце сентября он появился в Тул-во и стал сколачивать звено охотников-про-
мысловиков. К нему снова пошел старик Лучка. Третьего найти было трудно: все
мужчины готовились к зимней путине, к экспедиции на другие заливы. И Нехан ре
шил взять Пларгуна.
— На... на... наш... рай-а-а-йон д-д-дали лицензию на... на четыреста соболей и...
и... и сорок пя-я-ять выдр, — до ломоты в скулах заикался Миша Сычев. Всем извест
но, что Миша — заика, но сегодня он нервничал и заикался, как никогда.
Высокий, сутуловато-изогнутый, будто готовая к прыжку рысь, он настороженно
всматривался сквозь табачный дым в лица охотников. Он прекрасно знал, что сейчас
спокойный ход районного слета охотников нарушится.
Вон во втором ряду возле стенки сидит человек в одежде из оленьего меха. На
нем облезлая доха и шапка, похожая на капюшон с обрезанным верхом. Жухлая,
с трещинами, обветренная кожа, раскосые вопрошающие глаза. Это старый орок-
оленевод из северного поселка Валово. Сейчас у оленеводов горячая пора — они
в тайге, с оленьими стадами, и на слет послали старого Мускана, от которого в тайге
мало проку. Сычев на секунду задержал взгляд на его лице... «Спокойно попыхивает
трубкой... Смирный старик. На горло не будет наступать. Он и языка-то русского не
знает... Ему достаточно и десяти соболей. Другим пастухам дам по пять штук. Когда
таежники-пастухи спохватятся, отвечу: скажите спасибо, что оставил вам по пять со
болей, вас на слете не было...».
Вон, в центре, наклонившись вперед, сидит Ржаев, работник зверофермы. Он
приезжий, но давно живет на побережье. Лицо обожжено морозом, исхлестано
ветром и дождями. Если бы не серые, потускневшие от возраста глаза и светлые
взлохмаченно-вьющиеся с сединой на висках волосы, его трудно было бы отличить
от местных жителей — нивхов. Летом он работает на звероферме, зимой соболюет.
Ржаев напряженно застыл. Он весь внимание. Давно потухшая папироса повисла,
прицепившись к выпяченной нижней губе. Тяжелый пепел не обломится, не осы
плется. Ожидающе прищуренные глаза уставились на Сычева. «Горлохват... От него
не отделаешься и пятнадцатью соболями... сволочь... Вчера пришел с бутылкой «ка
питана»1 и с пьяного взял слово: двадцать пять соболей! А утром откуда-то вытащил
бутылку спирта. У-у-у...» — гудит голова.
За клубами дыма видна серая макушка чьей-то головы. «A-а, это старик Лучка.
1 «Капитан» — коньяк «Четыре звездочки» (жаргон).
328
