Page 453 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

пырш, погружали пальцы в расколотый череп лахтака и выбирали нежный мозг. К
великой радости моей сестры, голова у лахтака большая, с полведра.
Аки ездил на весеннюю охоту с отцом в лодке-долбленке. Аки, как и все взрослые
нивхи, мастерски правил шаткой, круглой, как бревно, лодкой. Сколько я помню, он
ни разу не перевернулся на ней. Это — искусство, доступное только настоящим охот-
никам-зверобоям.
Отец и брат привозили много нерп. Никто не спрашивал, кто из них добыл боль­
ше, потому что у нас не принято спрашивать, кому люди обязаны пищей, если в охоте
принимало участие двое или больше мужчин. Это и неважно. Важно, что люди сыты.
Однажды, когда снег растаял, а льды угнало течением и ветрами в море и я стал
бегать босиком по буграм за бурундуками, исчез отец. Исчезли отцы многих моих
сверстников. Позже я узнал: они ушли на войну.
Раньше мы любили играть в игру «олени и охотники», которая требовала от «оле­
ней» умело скрываться в кустах, а от «охотников» — угадывать, где спрятались «оле­
ни», и подходить осторожно, чтоб ни одна ветка не хрустнула под ногами. Теперь же
мы, разбившись на две команды, играли в «войну».
Мой аки и русский мальчик Славка были командирами. У Славки глаза прозрач­
ные, будто из стекла. И я ловил себя на том, что мне очень хотелось потрогать их —
вдруг они на самом деле стеклянные.
Одна команда пряталась в кустах, а другая наступала. Когда мимо куста, где я за­
маскировался, проходил «противник», я поднимал крученый сук, похожий на обго­
релую трубку дедушки Ламзина, и тихо стрелял:
— Кх!
Если «противник» не слышал моего выстрела, стрелял громче и несколько раз:
— Кх! Кх!
Часто мы всей армией ходили в атаку. Тогда Славка, став в позу взаправдашнего
полководца, каких показывают в кино, громко кричал: «За мной! Ура-а-а!» И его ар­
мия поднималась навстречу нам. Я стрелял из моего сучка. Сучок у меня волшебный:
он мог быть и пистолетом, и автоматом — в зависимости от того, что мне хотелось
иметь в данное время.
Я стрелял в Славку, потому что «убить» командира всегда почетно. Но Славка
не падал. И тогда волей-неволей начиналась рукопашная, которую мы все любили.
Вообще-то раз в тебя стреляют, да еще длинными очередями, полагалось падать.
Когда стреляют одиночными выстрелами, можно сказать, что тебя лишь ранили, а то
и вовсе промазали. А я стрелял в Славку длинными очередями и в упор. Но он все
равно догонял меня, убегающего от него, отстреливаясь, хватал сильными руками
и больно бросал на землю. И когда я начинал шумно и обиженно протестовать, он
пренебрежительно отвечал:
— Не хнычь! Вы же — «немцы», а мы — «наши». Мы должны победить!
А потом, махнув рукой, говорил:
— Давай по новой!
И мы начинали игру сначала. Только на этот раз мы — «наши», а Славкина коман­
да — «немцы». Но все равно повторялось то же самое: Славка не хотел проиграть ни
одного сражения. И на наше возмущение отвечал:
— У-у-у, молокососы! Что вы, не знаете, что на войне сейчас наши отступают?
Потом, опять махнув рукой, сокрушенно говорил:
— Да и откуда вам знать? Ме-люз-га-а-а.
После этого мы возвращались к милой игре «олени и охотники».
449