Page 148 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

не знает себе равных. Велика река Тыми: четыре дня и четыре ночи требуется, чтоб
спуститься по ней от истоков до устья. Много богатых урочищ по реке и ее притокам.
Но богаче урочища Кевонгов не сыскать. В Пила-Тайхуре несметно набивается кета, а
это главная нивхская рыба. Только в Пила-Тайхуре и зимой, и летом водятся крупный
осетр, налим, красноперка, таймень... А в лесах по распадкам и сопкам живут мед­
ведь, соболь, олень. На памяти людей еще не было случая, чтобы Кевонги умирали
от голода. Случались голодные весны, но чтобы кто-то погиб — такого Касказик не
слышал ни от покойного отца, ни от деда.
И теперь, когда в роду Кевонгов снова появится женщина, когда урочище их огла­
сится звонкими голосами внуков — Касказик принял мудрое решение: чтоб прошлое
не повторилось, надо помириться с людьми Нгакс-во. Те должны пойти на мир: они
потеряли меньше, да и времени прошло достаточно, чтобы остыла в жилах кровь и
угасла жажда мести. Касказик чутко ловил слухи о морском побережье, по его под­
счетам получалось, что многих из тех, кто требовал крови, сейчас уже нет в живых.
И после путины, когда по ночам травы уже одевались в иней, Наукун и Ыкилак по­
вели по течению две спаренные лодки, сверкавшие свежими бортами. Сам Касказик
плыл в старенькой, но еще крепкой долбленке.
Лодки нагружены знаменитой тымской кетовой юколой, вяленым осетром, оле­
ньими шкурами и тремя крупными нартовыми кобелями. Те, кому собаки предна­
значены, используют их по своему усмотрению: может быть, принесут в жертву Все­
вышнему, чтобы увидел он кровь, снимающую давнюю вину с людей.

Глава 4

Чочуна — по-якутски «дикий человек», «дикарь». Так прозвали его еще в детстве.
Все из-за того, что задирист он и драчлив. Подросток был сущей бедой деревуш­
ки Нельма, что спряталась в глухой Олекминской тайге. Не проходило дня, чтобы
шумная игра ребятишек не обрывалась дракой, и какой-нибудь мальчик, хныча, не
размазывал по лицу кровь.
— Чо-чу-на-а-а! — вопили матери избитых мальчишек и гонялись с палкой за
обидчиком.
— Чо-чу-на-а-а! — кричала его мать сквозь слезы. — О, несчастье мое! В табун
бы тебя, в табун...
Табун... Длинногривые, вольноногие, не знавшие ни седла, ни оглобли кони чер­
ной тучей проносились над широкой рекой, диким ржанием тревожа тихую дерев­
ню. От топота их содрогается земля, осыпается крутой берег...
Семен Аянов, отец Чочуны, — бай. Шла молва о его крутом нраве. Будто резкий
свист его кнута обрывался выстрелом не на тучной спине вольных коней, а на кост­
лявых спинах батраков. Бай похвалялся, что у него батраки лучшие во всей округе,
безропотные, работящие.
Любил старший Аянов бывать в табуне. Брал с собой сына, который, как говорит­
ся здесь, научился сперва сидеть в седле и уже потом ходить.
Вечерами у костра под умиротворенное похрустывание пасущихся на молодой
траве лошадей кто-нибудь из усталых батраков запевал олонхо. Особенно нравилось
Аянову то место в этом древнем сказании, где к герою подводят коня. Бай, обычно
сурово насупленный, преображался.
...И приводят коня
Черногривого, огненно-рыжего.
144