Page 208 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар
P. 208
Глава 27
До снега Ыкилак поймал только одного соболя. В первоснежье юноша вдруг уви
дел: соболь крутится у трухлявого пня, где оставлена жертва. «Их прислал добрый
дух. За жертвой. Еше принесу». Но юкола кончилась, и Ыкилаку попалась в ручье
только снулая отнерестившаяся кета. Он положил ее туда же, у пня.
После снегопада Ыкилак снял двух соболей — на мостках. Определив по следам,
откуда и куда шли эти зверьки, подгоняемый смутной догадкой, он ринулся к трухля
вому пню: да, снег вокруг истоптан, изрыт.
Галечный остров тоже подарил Ыкилаку добычу. Но глухарь, запутавшийся в сил
ках, был без головы — соболь отгрыз. Ыкилак не тронул птицу, — раз уж соболь
облюбовал этого глухаря, пусть доедает. Он был рад, что угодил соболю. Нет, нет,
Ыкилак не тронет птицу. Он только расставит рядом силки.
Касказик доволен — сезон начался удачно. Снег еще не выше щиколоток, а на
троих уже восемнадцать соболей. Оба сына приносят хорошо. Научились ставить
петли. И когда ударили морозы и выпал большой снег, старик решил — пора уходить
из тайги. Сюда вернется кто-либо из троих. На лыжах. Напрямик через сопку — не
долго идти: за день без особого труда обернется. Но тот, кто станет здесь охотиться,
должен знать места.
Начали с распадка Ыкилака. Касказик обратил внимание на то, что младший сын
ставит иначе, чем он. Касказик не трогает соболей там, где кладет жертвоприно
шения. Соболя уносят их духам. И место это священное. Касказик не топчет, ставит
ловушки на переходах, и зверьки попадаются в петли по пути туда. А Ыкилак ловит
прямо на священных местах. Это грех. И если Ыкилаку сходит с рук и его ловушки
все же с добычей — значит, Курнг не в гневе на него. Наверно, потому, что Ыкилак
молод: не все молодые чтят законы тайги. Старому добытчику, конечно бы, не про
стилось. На тропе Ыкилака насчитали двадцать ставок. Сегодня сняли одного соболя.
Тропа Наукуна длиннее — два распадка. Ловит он на переходах, как учил отец, но
тоже вот полез на святые места. Касказик поморщился. Будь они не на промысле, где
грех ругаться — духи могут услышать и отвернуться, — показал бы им, как нарушать
обычай. Но ведь можно сказать и спокойно. И тут его внимание отвлек какой-то шо
рох в заснеженных кустах. Наукун вырвался вперед, сломя голову бросился в кусты
и ... заорал истошно. Крупный черный соболь бился в его руках. Глаза у зверя страш
ные, клыки острые, а между белыми зубами — кровь. От дикой боли юноша потерял
рассудок, так дернул руку на себя, что порвал силок. Соболь почувствовал свободу
и, круто изогнувшись, отпрыгнул далеко. Наукун, уже забыв о боли, бросился вслед
за соболем, но куда там: только того и видели.
Касказик недовольно сказал:
— Жадность доводит до безумия. Чего хватать голыми руками? Можно было при
давить палкой.
Наукун осторожно поддерживал раненую руку, крутился на месте и выл то ли от
боли, то ли от досады.
— Замолчи! — прикрикнул Касказик. — Сам виноват.
Наукун продолжал выть.
— Да перестань же! Лучше отсоси кровь, а то потеряешь руку. Жадность доводит
до безумия, — сказал Касказик, но тут же подумал: «И Наукун старается не для себя
одного — для всего рода старается». И старый Кевонг пожалел сына-неудачника. Но
204
