Page 211 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

сейчас. Но прошло много лет, люди позабыли свое прежнее имя и стали называться
Кевонги — жители Верхнего селения.
Сегодня вороны медлили с отлетом, облепили оголенную вершину, с которой
сбили хвою еще в незапамятные времена. Каркали, словно спорили, гадая, что пред­
примут жители стойбища.
В эту ночь к Ыкилаку так и не пришел сон. Он и виду не показывал, что его трево­
жит скорая поездка в стойбище А-во — Нижнее селение. Конечно, он с нетерпением
ждал поездки. Осень ждал, зиму ждал. Ждал лето и еще осень. Ждал, но никак не
проявлял нетерпения. Только несмышленыши-подростки позволяют чувствам овла­
деть собой. Даже от небольшой радости готовы прыгать полдня. А он мужчина! Он
уже кормилец. И должен держать себя в руках. Этому учил отец. Этому учила тай­
га. Учили все шестнадцать буранистых зим и шестнадцать лет: дождливых и сухих,
обильных ягодами и рыбой.
Он не спал. Нет, не потому, что взволнован. Это милки1 всю ночь строили козни.
Это они отогнали от Ыкилака сон.
Им бы только напакостить человеку. То ночью в лесу заорут, и человек цепенеет.
А потом хохочут над ним, одиноким, скованным страхом. Или в осенний ледостав
направят туда, где лед тонок, и человек обязательно искупается в морозной воде. А
то и утонет.
И в эту ночь проклятые милки отняли у Ыкилака сон. Хорошо, что никто не видел,
как всю ночь он вертелся. В то-рафе на других нарах спал аки. Всю ночь свистел но­
сом. Вот и зазвал этим своим свистом милков. А все потому, что завидует Ыкилаку. И
злится на отца. Ланьгук должна была стать женой Наукуна — он старший. Но волею
отца она станет женой младшего.
Зимняя ночь длинная. А эта особенно. Ыкилак ворочался с боку на бок, сбились
мягкие, как замша, штаны из кожи тайменя. Они мягкие, пока сухие. Когда подмокнут
и высохнут, станут как кора на лиственнице. Мни их потом. Долго и старательно мни.
А штаны, ставь их на пол — будут стоять колом.
Ыкилак повернулся на левый бок, взглянул в дымовое отверстие на потолке. Пе­
ред сном он сам закрыл его снаружи. Наверно, неплотно. И в щель Ыкилак увидел:
небо заметно посерело, будто густой до черноты чай разбавили кипятком.
«Еще полежу», — он подтянул к подбородку старую собачью доху.
Еще от деда доха. Ее никто давно не носит — такая ветхая. Ыкилак не помнит, было
ли у него когда-нибудь одеяло — всегда укрывался дохой или еще каким хламом.
До полуночи в то-рафе обычно жарко. К утру остывает. Но если надеть халат из
рыбьей кожи, накрыться дохой и лежать скорчившись, чтобы ноги не выглядывали,
можно пролежать до утра и не замерзнуть. Только устанешь так лежать. Тем более
что постель — оленья шкура, брошенная прямо на деревянные плахи, — давно вы­
линяла, и ощущаешь все неровности нар, как суставы на тощей руке стариков. За
много лет Ыкилак приноровился к своей постели: передвинешься чуть-чуть в сторо­
ну — и бокам не так больно.
Мелкие звезды погасли, только крупные видны. «Еще немножко полежу», — ска­
зал себе Ыкилак.
И тут он вспомнил о выкупе. Долго, две зимы, собирали этот выкуп. Отец охо­
тился. Ыкилак охотился. Охотился и Наукун. Нс тот сердит на отца и припрятывает
часть соболей. Ыкилак знал об этом, но молчал. Наукун еще скажет: младший брат не

1 Милки — злые духи, оборотни.
207