Page 238 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

поплыла, как бабочка. Над кустами, напоенными солнцем. Между огненными ство­
лами лиственниц. И опять доносится песня Ланьгук:
Упадет на землю птенчик,
крылья сложит и неслышно
затаится между кочек.
Будет ждать покорно птенчик,
— как над ним сомкнутся когти,
и от крыльев, и от крыльев...
Не надо, птичка, так не пой. Зачем тебе эта песня?
Летает птичка. Молчит птичка. Больше не поет она песню Ланьгук. Но мальчишка
останавливается лишь на миг и снова бежит за птичкой.
Все тело налито болью. Сбросить бы ее, освободиться. Ыкилак медленно просы­
пается. Медленно просыпается. Просыпается, слышит боль во всем теле. Откуда она
и почему?
Потом голоса, негромкие, приглушенные. То и дело доносится лай собак. Где он?
А птичка? А мальчишка, который бежал за птичкой? Почему так холодно? Ведь были
солнце, трава... Холодно. Ыкилак наконец понимает: не было никакой птички! Не
было солнца и трав, и мальчишки не было!
Он с трудом садится. Оглядывается. Лидяйна нет. Ыкилака охватывает стыд. Ему,
зятю, надобно показать усердие, чтобы люди видели: Ыкилак — настоящий мужчина,
уж он-то не будет ходить по стойбищу и занимать в долг дрова, чтобы его жена и
дети не окоченели, не будут его дети ходить по соседям, смотреть на сытых людей
глазами голодных воронят.
Авонги, конечно, ушли туда, где народ, где их ждут дела. Не разбудили его. Зачем
же? Пожалели? Но ведь он устал не больше их.
А потом — что за сон приснился?
Долго гадать некогда — надо быстрей к людям. Накинул доху, выскочил из то-рафа.
Его встретили солнце и белый-белый снег. Но снег вдруг стал черным. Ыкилак долго
жмурится, ждет, когда глаза привыкнут к слепящему свету. Люди сновали по стой­
бищу, каждый занятый своим делом. Одни несли из лесу охапки черемухи. Другие
утаптывали снег — готовили место для игрищ. Третьи тащили сухие бревна к то-рафу
старейшего. У тропы, ведущей к месту для игрищ, сидят отец и Наукун. Они собра­
ли священные черемуховые стружки в венчики с длинным извивающимся языком.
Стволы елок освободили от коры, и они отдавали белизной, будто это не древесина,
а обнаженное белое тело. Потом елки превратятся в стражей-посланников, будут со­
провождать душу медведя к Курнгу — всевышнему, передадут ему просьбы людей.
А просьб у них много: чтобы зима принесла удачную охоту, чтобы в роду никто
не болел и не умер, чтобы в стойбище раздавалось больше детских голосов... Самую
высокую ель приставили к то-рафу старейшего. Вознесенная к небу вершина дерева
и шелестящие языки нау с окрашенными брусничным соком кончиками оповестили
мир: торжества начались! Люди древнего рода Авонгов приглашают всех, кого застал
сегодняшний день в пути, всех, кто пришел в стойбище гостем, всех, кто вызвался
помочь Авонгам в хлопотах, — всех, всех, всех!
Женщины в ярких нарядных халатах чинно стоят с палками в руках. Нос у дере­
вянного медведя полит брусничным соком — так задобрили его душу.
Место игрищ утоптано, отделено четырьмя елками. На устремленных к небу вет­
вях гремят священные стружки. А женщины возле тятида. И снова первая — мать
Ыкилака. И снова с самого края стоит Ланьгук. Она неуверенно поднимает палки
234