Page 221 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

(все так же умоляюще): «Курнг не щадил мой род. Сколько бед натерпелись! Теперь
мы достойны его жалости». Эмрайн (также пугливо, но решительно): «Нет! Я не ищу
гнева Курнга! Ты хочешь, чтобы и мой род постигла твоя участь».
Касказик вернулся назад сам не свой. Домашние сочли, что рыба не пошла в ло­
вушки. Вот так и случилось, что Ланьгук окончательно должна стать женой младшего
сына при живом и неженатом старшем.
...Касказик сидел на сложенной дохе, откинувшись назад и прислонившись к краю
нар. Такую же позу принял и его сын. Старик ждал, когда ему подадут табак. Эмрайн
протянул кисет младшему своему сыну Лидяйну, и тот положил его на колени гостю.
Касказику не понравилось, что хозяева заставляют его ждать. Закон гостеприимства
требует, чтобы кисет положили перед гостями сразу же, как те поедят. Касказик по­
шарил рукой под халатом, где-то под мышкой нащупал трубку, вытащил, набил ли­
стовым табаком. Передал кисет сыну. Ыкилак тоже набил трубку, подошел к очагу,
нашел сучок с тлеющим концом, подал отцу. «Что же это такое? — возмущался про
себя Касказик. — Разве так обращаются с людьми из рода ымхи! Что все-таки про­
изошло?»
Женщины у очага молча чинили одежду. Женщинам света белого не хватает на
их нескончаемые большие и малые заботы. Мужчины медленно курили. На их угло­
ватых скулах играло пламя очага. Чем больше тянулось молчание, тем явственнее
ощущалось напряжение.
Неуверенность тяготила Ыкилака. Он целиком полагался на отца и бросал изредка
на него вопрошающий взгляд. Ланьгук, та самая Ланьгук, при одном воспоминании
о которой будто головой зарываешься в благоухающий багульник, сидела спиной к
нему и, склонив маленькую головку на грудь, рассматривала узоры на полах халата,
теребила кончики толстых кос, спускавшихся к бедрам, и по-детски шмыгала носом.
Как самый младший член семьи, она не была обременена заботами...
Ыкилак смотрел на Ланьгук, и во всех подробностях встала перед ним их встреча
у Вороньей ели.
...Это птенчик, это птенчик выклюнулся из яйца.
Это птенчик, это птенчик крыльями затрепетал.
А гнездо мое качают ветры злые, и пугает темь ночная.
Только крики страшных духов слышу я ...
Упадет на землю птенчик — крылья сложит
и неслышно затаится между кочек...
Будет ждать покорно птенчик,
как над ним сомкнутся когти,
и от крыльев, и от крыльев пух и перья полетят.
Где же тот, кто в небо бросит неокрепшего птенца?
Неужели ты забыла, когда родилась эта песня? Прошлая осень выдалась теплая,
солнечная. Природа будто перепутала времена года, и вместо осени пришло весен­
нее тепло. Воздух был наполнен земными запахами, травы благоухали терпко, по-ве­
сеннему. Птицы сытно и беззаботно цвиркали в воздухе, кустах, траве. Будто им не
надо сбиваться в стайки, чтобы покинуть наши края, куда скоро придут холода. В
воздухе висели утренние паутинки. Они сверкали, переливаясь на солнце.
В тот год был большой ход кеты. Едешь по Тыми, и на кажтом мысу — возведен­
ные на скорую руку вешала. Они отдавали белизной свежей рубки, но были сплошь
завешаны гирляндами красной распластанной рыбы. В мире ничего нет красивее
увешанных юколой вешалов! Юкола обильно вбирала в себя солнце, становилась
217