Page 222 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар

частью солнца, чтобы в самую стужу съел ее человек — и стало ему сытно и тепло.
Когда у нивха солнечная юкола, его обходят болезни и неудачи...
Тогда и вы, люди A-во, и мы, люди Ке-во, набили свои амбары под самое корье
плотными душистыми связками отлично провяленной юколы. А потом вы приехали
к нам на лодке. Мужчины — чтобы в Пила-Тайхуре ловить осетра, а ты — за брусни­
кой. Ее, брусники, в ту осень уродилось как никогда. Все сопки вокруг были осыпаны
крупной, темной, как сгустки крови, длинноветвистой таежной ягодой.
Вечером мы вытащили из Пила-Тайхура огромного, в полтора моих роста, жир­
ного осетра, и все, кто находился в стойбище, вышли на берег каждый со своим
ножом и вдоволь наелись. Ты подошла ко мне и подала маленький, узорчатый туес,
полный брусники. Потом взглянула на меня. Сердце мое забилось совсем по-друго­
му. А ты повернулась и, глядя на меня, медленно пошла из стойбища к Вороньей ели.
Твои глаза тянули меня за собой. Ты обвила меня своими тоненькими руками и так
прижала к себе, что заломило в спине. А я стоял, как пень. Ты смотрела в мои глаза,
а я, теленок-первогодок, от смущения не знал, как поступить. Твои глаза просили,
умоляли. Шея и щеки горели. Я почувствовал на губах что-то тонкое, упругое. Это
волос твой или паутинка? В ту осень было много ее, паутинки. Надо было целовать
тебя, а я перебирал губами паутину. Ты сказала: «Послушай» — и тесно прижалась ко
мне. Я не понял, что должен услышать. Ты взяла мою ладонь, прижала к своей груди
и сказала: «Вот тут слушай». Ладонь ловила частые, сильные удары сердца. А ты тихо
и печально пела:
Это птенчик, это птенчик крыльями затрепетал.
Посмотрела на меня — в глазах мольба. Но в следующий миг я заметил: ты сер­
дишься.
Упадет на землю птенчик, крылья сложит
и неслышно затаится между кочек.
Будет ждать покорно птенчик,
как над ним сомкнутся когти,
— и от крыльев, и от крыльев пух и перья полетят.
Ты пела вполголоса. Я напрягал слух, чтобы не пропустить ни слова — так они
были складны и красивы. Потом будто по голове меня ударило: о чем сказала эта
песня? Я глянул в твои глаза. В них — мольба и ... отчаяние.
Где же тот, кто в небо бросит неокрепшего птенца?
Что ты этим сказала?
Ты резко повернулась и побежала в стойбище. А я остался.
На другое утро вы уехали, увезли с собой большую рыбину — ночью Пила-Тайхур
подарил еще одного осетра...
Ланьгук, Ланьгук... Где тот взгляд, которым ты смотрела на меня у Вороньей ели?
Что случилось?
— Офы! Офы!
Это прокашлялся отец. Что-то хочет сказать?
В то-рафе полумрак. Лишь огонь очага пляшет красной лисой.
— Офы! Офы! — еще раз прокашлялся отец и резко передернул плечами. Окру­
жающие поняли: нет, не уйти от разговора. Двое старейших должны объясниться.
Касказик мудр! От того, как начнет он, будет во многом зависеть, удастся ли ему
взять свое.
— Ы-ы-ы! — тянет Касказик. Как талая ледниковая вода нащупывает себе русло,
так и Касказик ищет путь к сердцу ахмалка.
218