Page 366 - Владимир Санги. Талыллыбыт айымньылар
P. 366
В каком же направлении избушка? Он вглядывался в темнеющие дали, но перед
ним были только деревья. И ему стало страшно. Возвращаться к следу было бес
смысленно: ночь застанет на полпути и тогда...
Надо срочно собрать дрова для ночного костра.
Пларгун спешил. Но как назло поваленные бурей деревья были так громадны,
что соорудить из них костер невозможно. Пларгун вытащил из рюкзака маленький
топорик и стал срубать сучья.
Сухие сучья тверды, как металл, а топорик слишком мал, чтобы с маху перерубить
их. Он годен разве только для городских охотников-любителей, которые и тайги-то
не видели, и костра-то настоящего не разводили...
Топор отскакивал от сучьев, как от стальной пружины, больно отдавая в руку.
Пларгуну стоило больших усилий нарубить сучьев для костра.
Ногами он разгреб снег у искари — вывороченного корня громадной ели, раз
ложил дрова. Ножом насек щепок, настругал стружек от сухой ветки пихты. Пихта,
хотя и дает тепла меньше, чем лиственница, но легче схватывается огнем. Смолистую
пихту, как и бересту, используют в тайге для растопки.
Маленькое пламя от спички охватило свившиеся узором стружки, вспыхнуло, пе
решло на щепки, пробежало по ним, точно чуткие пальцы слепого, и, убедившись в
их способности гореть, подожгло. Вскоре огонь, треща и разгораясь, схватил снизу
бестолково сложенный сушняк.
Пламя от костра высветило из темноты ближайшие деревья, отдаленные же от
бросило в черный провал. Мир сузился предельно, до размеров охватываемого све
том костра.
Костер весело трещал, пламя гудело, будто ветер в трубе. На душе стало веселей.
Врешь, не возьмешь меня! Гори, костер! Гори!
И он горел. Горел быстро, неэкономично, потому что сложен был неумело. При
ходилось возиться с валежинами, рубить мелкий сухостой. На это уходили силы.
Натаскав дров, Пларгун сел поужинать. Достал из рюкзака смерзшийся кусок оле
нины и небольшой ломоть хлеба. Никогда в жизни не ел он ничего вкуснее.
Только съев последний кусок мяса, почувствовал, как нужен горячий чай. Пларгун
полагал, что уйдет недалеко, и не взял с собой чайник.
«Идешь на день — бери на три дня!» — кто-то мудро сказал. В следующий раз без
чайника и шагу не сделаю. А сейчас придется заесть снегом.
Пларгун прислонился к нагретой искари, как к теплому щиту. Тело разомлело от
жары. Голова налилась тяжестью и клонится, клонится к груди. Уставшие от напряже
ния мышцы блаженно расслабились, приятная истома растеклась по всему телу. Веки
стали тяжелые-тяжелые, будто налились свинцом.
Не засыпать!
Пларгун пытается открыть глаза. Но все усилия напрасны. А в голове стучит: не
спать! не спать! Пларгун пальцами пытается раздвинуть сомкнувшиеся веки. Пальцы
будто одеревенели: неповоротливы и непослушны. Наконец ему удается разомкнуть
веки. И видно: перед ним струится и пляшет ярко-красное пламя, будто льется све
жая кровь-костер.
Гори, костер. Гори!
А голова падает... падает...
— Ну, так когда же придет хозяин?
Кенграй еще днем начал проявлять беспокойство: вставал, нервно ходил от стены
к стене, садился, внимательно всматривался в дверь, вслушивался.
362
